Имея в руках всего лишь старую фотографию, писательница намеревается понять роль своего отца во Вьетнамской войне, полностью полагаясь на доброту незнакомцев, готовых помочь.
Трое пьяных мужчин указали дорогу. Или, если быть более точным, это мальчик подъехал на своем мотоцикле, пока я разговаривал с тремя пьяными мужчинами (все они, по правде говоря, были слишком пьяны) в коктейльном часу 10 утра.м.-делать что-то большее, чем хлебать кубики запекшейся свиной крови, которые плавали в их тарелках с супом).
Ухмыляясь, они передали фотографию красивой женщины, чьи некогда острые линии теперь поблекли, мальчику на велосипеде. Она работала в военном госпитале, где находился мой отец в 1970 году, и хотя она не была тем человеком, которого я больше всего хотел найти, я принес ее фотографию из дома, потому что думал, что она может привести меня к тому, кто был. Глядя на изображение, мальчик на мотоцикле вспомнил женщину в одной деревне, которая работала в госпитале во время войны и вышла замуж за американского врача.
Мой переводчик, Фуок, и я отправились по грунтовой дороге, указанной мальчиком, через шоссе и мимо рисовых полей. Жар был густым и яростным, и вскоре я оставил попытки вытереть пот, непрерывно стекавший по моей шее. Мы наткнулись на человека, идущего домой с полей, и Фуок спросил у него дорогу. Мужчина направил свой мачете на двухэтажный дом дальше по дороге. Как и во многих других домах в Туй Фу, коммуне недалеко от Фу Бай, его гостиная была открыта на улицу, поэтому мы вежливо стояли на ступеньках, отгоняя цыплят от наших ног, в то время как Фуок осведомился у четырех женщин внутри: « Есть здесь кто-нибудь, кто женился на американке во время войны? Врач?" Самый старший кивнул. Она представилась как Ван Тхи Кук и пригласила нас внутрь.
Я едва мог поверить в свою удачу. Я был во Вьетнаме без единого контакта, и все же во время моей первой экскурсии я нашел одного из двух людей, которых искал. Сняв обувь и войдя внутрь, я позволил себе надеяться, что это первое, почти чудесное открытие приведет ко второму.
«Вот она», - сказал Кук с улыбкой. Я выжидающе оглядела комнату, но никто из других женщин не вышел вперед. Затем я заметил, что взгляд Кука был прикован к фотографии на стене. На нем была изображена вьетнамская женщина средних лет с темными волосами, завитыми в аккуратные волны, которая наклонялась к мужчине, заметно напоминавшему актера Эллиотта Гулда. Она явно не та, что на моем фото. «Но он не врач», - сказал Кук с кудахтаньем, которое узнала бы любая еврейская мать. «Он дантист».
Что я делал в чужой гостиной в крохотной деревушке в центральном Вьетнаме, разбирая профессии и разглядывая семейные фотографии? В каком-то смысле я искал своего отца.
Он умер за год до этого. Последние несколько дней он провел дома, лежа на кровати, поставленной в его кабинете, чтобы он мог смотреть в окно на сосны Джорджии. Сидя рядом с ним, пока он спал, я был поражен очевидным, но не менее глубоким осознанием того, что мой отец существует вне меня. Это была мысль, которая, вероятно, рано или поздно приходит ко всем нам: жизнь наших родителей не имеет ничего общего с нами, их детьми. В эти последние несколько часов я пожалел, что не знал его лучше, Мела Абенда, который не был моим отцом.
Когда мы с семьей готовились к похоронам, мы просмотрели старые фотоальбомы, в том числе тот, который мой отец привез с года работы хирургом в эвакогоспитале во время войны во Вьетнаме. Он уехал во Вьетнам, когда мне было около шести, и когда я рос, альбом одновременно привлекал и пугал меня, потому что он был полон кровавых фотографий искалеченных тел на операционных столах. Но то, что я заметил сейчас, уже будучи взрослым, было изображением маленького вьетнамского мальчика, которому самому не больше шести лет, сидящего в постели с блаженной улыбкой на лице. Я вспомнил, как мой отец рассказывал мне, что мальчик был на грани взрыва и был доставлен в больницу все еще насаженным на столб, который пронзил его туловище. Мой папа прооперировал его, и теперь на этих фотографиях мальчик сидит и улыбается. Это был человек, на жизнь которого сильно повлиял мой отец, и кто знал моего отца в то время и так, как я никогда не мог знать. Сейчас ему было бы за 40. Я подумал, смогу ли я найти его.
Мой квест начался, как и следовало ожидать, в гостиничном номере на окраине Лас-Вегаса. В 1970 году мой папа находился в 85-м эвакогоспитале Фубай. Сорок два года спустя сотрудники провели встречу. Теперь, когда им за 60 и 70, врачи, медсестры и санитары собрались в Лас-Вегасе с облегчением, которое ощущалось даже для этого постороннего. Спустя десятилетия большинство из них так и не рассказали о войне семье или друзьям. Мой отец, который в противном случае мог бы поболтать о чем угодно, тоже никогда этого не делал. «Никто, кто не был там, не мог понять, на что это было похоже», - сказал мне Гас Капплер, торакальный хирург, который помог организовать мероприятие.
Нашей единственной стратегией было обратиться к любому, кто выглядел достаточно старым, чтобы быть в живых во время войны.
Кульминационным моментом выходных стало слайд-шоу, которое с его изображениями вертолетов и парней в камуфляжной форме, мигающими знаками мира, казалось знакомым, почти знаковым. Но для Гаса и других ветеранов изображения на экране были не значками, а воспоминаниями: грязь, отсутствие горячей воды, канализация на полу операционной, куда смывалась кровь после операции, футбольные матчи, скука, шоу Боба Хоупа, «назначенный водитель», которого они назначат, чтобы оставаться трезвым в случае прибытия каких-либо жертв.
Я кое-что узнал о своем отце. Человек, дым которого я видел ровно один раз в жизни, был сфотографирован во время операции с сигаретой, свисающей изо рта, перед табличкой с надписью «КИСЛОРОД». КУРЕНИЕ ЗАПРЕЩЕНО. Пианист концертного уровня, навсегда отказавшийся от инструмента, когда я учился в четвертом классе, так хорошо играл в офицерском клубе, что другие прозвали его «Волшебным Мэлом». Когда только что прибывшая медсестра закончила свою первую жестокую ночь в операционной, мой папа сказал ей выйти на улицу и ударить что-нибудь, просто чтобы избавиться от ярости и страха в ее организме. И когда один из медиков спросил его, что указать в качестве «причины смерти» для особенно трагической доставки мешков для трупов, мой отец настаивал: «Убийство.”
Никто из ветеранов не вспомнил мальчика. Но просматривая стопку черно-белых фотографий, которые я принес, Кэти Гансон - та самая медсестра, которой мой отец велел ударить кого-нибудь, - узнала вьетнамку. «Она работала барменом в офицерском клубе, - сказала Кэти. «Возможно, она знала этого мальчика».
Пять недель спустя я прилетел в Хошимин. Мой друг-эмигрант из Азии сказал мне, что все до сих пор называют город Сайгоном, но мне было трудно совместить образы, которые вызывает это название, с шумным, процветающим мегаполисом, усеянным магазинами Louis Vuitton и магазинами кексов, с которыми я столкнулась. Набравшись смелости пройти по оживленным улицам без пешеходных переходов, мне удалось добраться до Музея жертв войны. Я читал, что экспонаты музея - деформированные «Агентом Оранж» зародыши, плавающие в формальдегиде, жуткие фотографии жертв напалма - представляли довольно одностороннюю версию войны. Но выставки были такими неуклюжими, а коммунистические лозунги десятилетней давности настолько далекими от суетливой коммерции, происходящей за дверью, что казались почти ироничными.
На следующее утро я уехал в Хюэ, большой город, ближайший к Фубаю. Дом последних императоров Вьетнама, он вяло тянется вдоль Ароматной реки. Я знал, что Хюэ был местом самых ожесточенных боев во время войны; это была сцена кровавой битвы и ужасной бойни во время Тетского наступления 1968 года, начатого Северным Вьетнамом против поддерживаемого США Юга. Но 45 лет многое сделали для того, чтобы стереть следы того прошлого. Въезжая в город, я увидел только шиномонтажные мастерские и строящиеся модные дома. Я заселился в отель в районе туристов, где гостеприимный персонал имел очаровательную привычку оставлять на кровати скульптуры из полотенец в виде животных.
Я встретил Фуока на следующий день. Он был дружелюбным, но серьезным, с прохладной эффективностью в нем, что я нашел обнадеживающим. Я вручил ему фотографию мальчика и объяснил суть моих поисков. Фуок, похоже, не нашел ничего особенного в том, что я сказал. Он не напомнил мне, сколько людей погибло на войне, и не указал, сколько эмигрировало после нее. Другими словами, он не сказал мне, что я сошел с ума. Он просто попросил одолжить у администратора шлем, привязал его к моей голове и подвел к своему мотоциклу. - Хорошо, - сказал он. «Пойдем посмотрим».
Невозможно было представить эту прекрасную, процветающую страну, раздираемую войной.
По мере того, как мы неслись по улицам Хюэ, туристические бары, рекламирующие кондиционеры и дешевое пиво, постепенно уступали место мебельным магазинам и уличным рынкам, переполненным цветами и фруктами. Фуок сказал мне, что работал с группами ветеранов США, руководил их поездками и переводил на встречах с бывшими вьетнамскими солдатами. «Иногда даже северовьетнамцев встречают», - крикнул он сквозь грохот мотоциклов. «Для них всегда очень важно осознавать, что им больше не нужно чувствовать эту враждебность. Я хотел спросить больше, но был слишком занят, пытаясь удержать мертвой хваткой его байк. Мы едва не столкнулись с девочкой-подростком, которая ненадежно балансировала своим телефоном между рулем. Она писала сообщения, пока ехала.
Мы повторили путь, который я выбрал из аэропорта. Фуок указал на горы, где располагался Кэмп-Игл, база 101-й воздушно-десантной дивизии. Мы миновали ржавые ворота, перегораживающие грунтовую дорогу, которая, казалось, вела в никуда. «Это была больница», - сказал Фуок. Мы сделали круг. За воротами были одни джунгли.
Мы подъехали к деревне Фубай и наугад выбрали улицу, по которой ехали. Ощутить это место было трудно: дорогие на вид двухэтажные дома с балконами стояли рядом с лачугами с цементным полом, а улицы резко обрывались рисовыми полями. Не имея ни имени, ни адреса, нашей единственной стратегией было обратиться к любому, кто выглядел достаточно старым, чтобы быть в живых во время войны.
На нашей первой остановке мужчина лет 60 предложил нам придвинуть стул к уличной печи, где готовили его дочери и внучки. Фуок объяснил нашу миссию. Мужчина долго смотрел на фото, потом внимательно посмотрел на меня. Он сказал что-то длинное и сложное, и я с нетерпением повернулась к Фуоку.
«Он сказал нет», - сказал Фуок.
Я был недоверчив. «Все эти разговоры, а он просто сказал «нет»?»
- Ну, - расширил Фуок. «Нет, я никогда его не видел».
Я передал вторую фотографию, на которой Кэти, еще в Вегасе, сказала мне, работает барменом в офицерском клубе. На этот раз ответ пришел быстрее. Это было не снова.
Когда мы с Фуоком встали, чтобы уйти, мужчина упомянул дом несколькими дверями ниже; владелец дружил с некоторыми американскими солдатами. Мы остановились. Там тоже никто не узнал ни мальчика, ни женщину, но опять-таки все, казалось, хотели отправить нас с какой-нибудь зацепкой - скажем, мужчиной, работавшим на базе, или женщиной, которая была ранена и отправлена на базу. Американский госпиталь. При каждой встрече я проходил через один и тот же цикл эмоций: нервозность при приближении к незнакомцу, надежда при размышлении о прошлом, разочарование, когда становилось ясно, что они никого не узнают, а затем, неожиданно, легкий бальзам благодарности при их готовность серьезно отнестись к моим поискам и отправить меня с другим предложением. Таким образом, один человек вел за другим, пока, наконец, мы с Фуоком не оказались в гостиной Ван Тхи Кука, той, где куры снаружи и фотография на стене.
Кук сказал мне, что женщиной на фотографии была Туат, ее невестка, и что она переехала в Соединенные Штаты в 1972 году. До этого Туат работала в больнице, стирала белье и занималась другими делами. рабочие места. Она могла знать женщину или мальчика, которых я искал. Я спросил Кук, есть ли у нее контактная информация, и она отправила одну из своих внучек копаться в стопке бумаг в комоде, который иначе был бы набит куклами Барби. Девушка пришла с пустыми руками.- Но ты мог бы поговорить с ее племянником, - сказал Кук. «Он должен знать, как ее найти».
Прошлое, которое я искал, раскрылось лишь по кусочкам.
Мы встретили племянника, угрюмого мужчину лет 20 по имени Джан, в принадлежащем ему кафе недалеко от главной дороги. Фуок спросил его о своей тете, и Джан резко встал и исчез в глубине, чтобы взять несколько фотографий. Я воспользовался антрактом, чтобы посмотреть на фреску на одной из стен кафе: обнаженная женщина, плавающая в яйце, которое, в свою очередь, парило возле водопада, а белые цыплята наблюдали за этой сценой. Я пытался сообразить сообщение - куры снесли яйцо, в котором плавала женщина? - когда Джан вернулся с телефоном в руке.
- Здесь, - перевел Фуок. «Вы можете поговорить с его тетей».
Я быстро подсчитал в уме: в Бостоне, где она жила, был час ночи.
«Простите, что беспокою вас в такой час», - пробормотал я в трубку.
«Все в порядке, я все равно не мог уснуть», - раздался голос на другом конце провода. «Я в больнице».
“Ты в больнице?” К тому моменту я почувствовал себя более смущенным.
«Да, мне завтра удалят опухоль». Туат сделал паузу. «Однако это безобидно».
Я был в придорожном кафе в деревне во Вьетнаме и разговаривал с бессонницей издалека о наросте, который она собиралась удалить. И нет, она не помнила женщину, которая работала барменом в офицерском клубе.
В следующие несколько дней у меня появился распорядок дня. Утром мы с Фуок отправлялись на Фубай и следовали по цепочке связей, которые неизбежно вели в никуда. Днем я осматривал взгляды Хью, пытаясь поставить себя на место отца и увидеть то, что он видел. Я отправился пешком к пагоде Тхиен Му, где прекрасные сады кишели бабочками. Я ел клецки, которые добавляли клей в клейкий рис, и смотрел, как школьники занимаются тхэквондо с милитаристской точностью. Я плыл по реке на лодке-драконе и, как и следовало ожидать, был ограблен после того, как отказался купить у капитана раскрашенную вручную закладку.
Однажды ночью во время ужина в вегетарианском ресторане на территории пагоды ко мне приставал монах, несмотря на то, что он был примерно на 20 лет моложе меня и, ну, монах. Его звали Хан, он ждал друзей и хотел знать, что я делал позже той ночью. Я оторвал взгляд от кастрюли и заметил, что к этому времени все жители Запада покинули ресторан; за исключением официанток, Хан и я были одни. Как только ситуация стала совсем неловкой, впереди остановился автобус, из которого начали вываливаться десятки пассажиров, одетых в одинаковые коричневые мантии. Место было заполнено монахами, которые весело кланялись друг другу, садясь на свои места.- Мои друзья, - сказал Хан. Я сорвался с крючка.
А война? Прошлое, которое я искал, раскрылось лишь по кусочкам. Однажды, прогуливаясь вдоль реки, я нашел продавца, продающего жетоны для собак, имена - Брайан Карсон, Майкл Данзингер - все еще можно было прочитать. Однажды вечером я выпил пива в баре, который, казалось, обязан своей огромной популярностью среди австралийцев исключительно своему названию: DMZ. Однажды днем я посетил Запретный город, бывший дом императоров, а сегодня комплекс изящных полуразрушенных павильонов, окруженных ковром из сорняков и полевых цветов. Я бесстыдно подслушивал экскурсионную группу и слышал, как их гид сказал, указывая на одну руину: «Это сделали американские снаряды».
Блуждая по Хюэ, где жаркая суета магазинов и машин неожиданно уступала место усаженным деревьями улицам, почти поэтичным в своей тишине, я часто думал о своем отце. Любопытство было одной из наиболее ярко выраженных черт его личности, и я знаю, что он, как и я, удивился бы, кто додумался украсить толстые, ярко раскрашенные статуи в пагоде Тхиен Му настоящей растительностью на лице. Он был большим едоком и, как и я, любил бы прогуливаться по рынку, разглядывая открытые чаны со странными, бродящими вещами. И как человек, обожающий семейные торжества, он был бы так же очарован, как и я, позирующей на улице парой с высокими щеками, словно манекенщицы для своих свадебных фотографий, а их родители смотрели на них, сияя.
Как будто все из того времени - насилие, страх, сами физические артефакты и то, как мой отец их пережил, - лежало вне досягаемости.
Но во многом он стал для меня более загадочным в Хюэ. К тому времени, когда я стал достаточно взрослым, чтобы такие вещи имели значение, мой отец уже был опытным путешественником, однако, когда он прибыл во Вьетнам, он нигде особо не бывал. Мне было трудно представить, что молодой человек из изолированного района Бостона сделал бы из продавцов в конусообразных шляпах, балансирующих корзинами с лаймами на плечах, как человеческая чешуя, или монахов с их массивными развевающимися веерами. Невозможно было представить и эту прекрасную, цветущую страну, раздираемую войной. Когда я спрашивал об этом, люди всегда отвечали расплывчато: да, это было ужасно, трагедия для всех причастных, но сейчас лучше. Как будто все из того времени - насилие, страх, сами физические артефакты и то, как мой отец их пережил, - лежало вне досягаемости.
Ближе к концу моих 10 дней во Вьетнаме я отправился в Дананг, прибрежный город примерно в 60 милях к югу от Хюэ, чтобы увидеть монахиню. Я убедился, не опираясь ни на какие доказательства, кроме собственного отчаяния, что мальчик, которого я искал, был сиротой. Сестра Ксавье во время войны руководила приютом Ким Лонг в Хюэ, а теперь жила в доме монахинь на пенсии. В свои 90 лет она была слабослышащей и достаточно слабой, чтобы нуждаться в инвалидном кресле. Но она светилась каким-то удовлетворением, которое я нечасто встречал. Она сделала фото, посмотрела на мальчика и сказала, что он очень красивый. "Вы его знали?" Я спросил.- О да, - уверенно ответила она. В этот момент нас прервал послушник со стаканами некрепкого чая. Когда я попытался вернуть разговор к мальчику, сестра Ксавье не смогла вспомнить, о чем мы говорили.
Почему я вообще хотела найти мальчика? Мой отец спас ему жизнь, но мне не нужно было, чтобы он говорил мне, что мой отец был героем; Я это уже знал. Я сказал себе, что ищу точку зрения постороннего - кого-то, кто знал бы моего отца близко, но иначе, чем я. Я подумал, что, сдвинув рамки, приняв чужую точку зрения, я, может быть, смогу яснее увидеть своего отца. Но, если быть честным, я надеялся увидеть не только отца. Я также хотел увидеть себя глазами отца, узнать с большей уверенностью, кем я был для него. В своих письмах домой во время войны он почти не упоминал ни меня, ни моих братьев и сестер. Но мальчик, которого он оперировал, был примерно того же возраста, что и я, дочь, которую он благополучно оставил.
Мне было интересно, были ли все эти фотографии мальчика, улыбающегося на больничной койке, заменой фотографиям вечеринок по случаю дня рождения и костюмам на Хэллоуин, которые он не мог взять в этом году. Или если бы он думал обо мне, когда ухаживал за мальчиком, если бы он был особенно осторожен с ним, потому что понял, что в другом мире это мог быть я на операционном столе.
В любом случае, я не нашел почти ничего о войне, и совсем ничего о мальчике или женщине, которых я искал. Но я нашел кое-что еще. Группа мужчин и женщин с привидениями в отеле Лас-Вегаса привела меня к мальчику на велосипеде с хорошей памятью, а он привел меня к пожилой женщине, которая была готова взять трубку в отдаленной больничной палате.. Это продолжалось и продолжалось, и это заставило меня задуматься: что это за череда случайных, переплетенных, кажущихся бесконечными встреч, как не метафора самой жизни? Может быть, я не нашел другого Мела Абенда, того, кто существовал вне моей памяти о нем. Но я нашел цепочку людей, готовых помочь мне, незнакомцу в донкихотских поисках. Я нашел связи, может быть, не с отцом, а от одного человека к другому, а от них ко мне. И разве связь, в конце концов, не является буфером против вещей, которые преследуют нас - год войны, исчезнувшее прошлое, смерть того, кого мы любим?
Может быть, не существовало Мела Абенда, кроме отца, которого я знал. Может быть, единственный способ узнать его - может быть, единственный способ узнать кого-либо из нас - это сумма этих разветвленных связей.
В последний день мы с Фуок вернулись на Фубай. Мы провели это утро так же, как и предыдущие, следуя за хлебными крошками, которые бросали перед нами пожилые незнакомцы. В одном доме пара пригласила нас сесть за их обеденный стол. Он примыкал к домашнему алтарю с фотографией их сына в военной форме. Он был убит во время войны.
Когда мы уходили, женщина предложила другой дом, через несколько дверей. Там жил местный врач; может быть, он знал американских врачей. Мы подошли. Красивый мужчина лет 70 по имени Во Ким Май и его не менее красивая жена приветствовали нас. Они оба были одеты в пижамы: его из полосатого хлопка, ее из фиолетового шелка. Щенок грыз мои ноги, пока мы сидели и разговаривали. К настоящему времени я уже разочаровался в поиске мальчика и избрал другую тактику разговора. Я не стал ничего рассказывать о своем отце и показывать фотографии. Я просто спросил доктора, знал ли он американских солдат во время войны. Он рассказал длинную историю о солдате, который всегда пытался заставить других выпить с ним. Май перехитрил его, вылив его напиток в салфетку.
Я попробовал еще раз. Знал ли он кого-нибудь из хирургов военного госпиталя? - О, да, - сказала Май. В то время малярия была очень опасна, и однажды он прилетел на американском вертолете с американским врачом, чтобы доставить лекарства в деревню. Он запомнил имя доктора? Нет, он не сделал. Я вытащил свой iPhone из кармана. На нем я скопировал фотографию, которую мне дал один из ветеранов 85-го эвакуационного полка в Лас-Вегасе. На нем были изображены шестеро хирургов, одинаково одетых в камуфляж и стоящих в ряд. Я показал его Май и спросил, не был ли случайно кто-нибудь из этих мужчин тем, с кем он летел на вертолете. Он не колебался. - Тот самый, - сказал он. И он указал на моего отца.