Если попадет ракета, я решил пробежать полквартала на север, в гору.
Был переулок, где упавшая бетонная плита образовала букву N со стенами. Я уже не мог видеть переулок, но в голове полыхала раскаленная буква «Н».
Норте, хабебе.
Выпуклая луна висела низко над четырехполосной артерией солдат под названием Крысиный маршрут, где группа уличных магазинов заканчивалась длинной полосой щебня и разрушенных зданий.
Когда мы выбежали из суннитского бакалейного магазина, меня окликнул продавец: «Коосортек!»
В Штатах это понимают матери. В Ираке это сестры.
На краю светового пузыря потрепанное такси, маркер белого цвета с оранжевыми крыльями, проползло мимо мусорного костра посреди улицы.
В пузыре наши лица светились, потому что мы вспотели под одеждой. Запонки Тавука блестели, как крошечные зеркала. Огонь, пузырь и запонки Тавука были единственным светом.
Было тихо, и Багдад не был похож на разрушенный город.
Это тоже не было похоже на зону боевых действий.
Мир остановился на краю пузыря.
Наши голоса звучали огромно, а их эхо без места создавало впечатление, что мы можем быть где угодно в мире. Затем звук арабов, ругающихся позади меня, пронесся сквозь громкий бензольный генератор, который поддерживал изолирующий пузырь света.
“Я что-то пропустил?” - спросил я у переводчика.
«Ты им не нравишься, чувак», - сказала Бабба Шаурма. Шаурма поправил рукав рубашки, чтобы прикрыть иссохшую руку.
«Проверьте наличие VBIED (автомобильного самодельного взрывного устройства Bourne)», - сказал он.
Мы оба легли на животы и ощупали бомбы, застрявшие в днище фургона. Шаурма одолжил его у своего кузена Баббы Тавука.
Я доверял Тавуку, потому что доверял Шаурме. Многие иракцы в Карраде знали, что Тавук регулярно принимал деньги от американцев. Тем не менее, фургон ехал довольно высоко.
«Полегче, чтобы эти ребята засунули туда что-нибудь большое», - сказала Шаурма.
+++
Я брал интервью у суннитов накануне 31 января 2009 года, потому что все ожидали, что утром суннитские бомбы разорвут рынки. Через двенадцать часов открылись избирательные участки для первых провинциальных выборов, когда-либо проводившихся в Ираке.
Пыль поднялась. Солнце представляло собой белый кружок на плоском листе пурпурного неба. Погода была моим предлогом, чтобы обернуть голову и взять машину за пределы провода.
Бабба Тавук предложил мне сделку. За двадцать долларов он возил меня весь день, куда угодно, кроме Садр-сити.
Не город Садр, когда они видят тебя там, они звонят своим друзьям. Нет, но, может быть, он отвезет меня в Вахшош.
Во второй половине дня Таук увидел, что мой пистолет не заряжен, и отказался идти в Вахшош.
Мой пустой пистолет заставил его задуматься. В конце концов, он удвоил свою цену.
«Хабебе, - сказал он, пересчитывая мои скомканные купюры, - вы американка, ученый, и в следующий раз я принесу вам хотя бы одну пулю. Мамнун, хабебе, мамнун».
Я предсказал погоду: я был ученым. Я родился в Америке: я был богат.
+++
Ранее в тот день мы пытались поговорить с женщинами. На улице были такие. Не все из них были полностью охвачены. Никто из них не посмотрел на нас.
Тавук назвал девушек стервами. Они любят фики-фики, сказал он. Мы поговорили с некоторыми из них. Тавук показал красавчику ватные американские купюры в зажиме для денег. Два из них одновременно обошлись бы мне в двести долларов, сказал Таук. "Они молоды. Очень хорошо, - сказал он.
Все незакрытые женщины ожидали утром бомбу от Аль-Каиды или какой-то другой группировки. Тихонько одна из уродливых девушек сказала, что шиитские боевики такие же плохие, но после нее больше никто не заговорил.
Военная газета и американские друзья-офицеры говорят, что сердца суннитов оказались самыми тяжелыми в Ираке. Суннитские шейхи в провинции Анбар возглавили бойкот первых общенациональных выборов в 2005 году. С тех пор многие ворчали и стреляли по каждому из них.
Хладнокровие среди арабов не ценится. Я уже успел сфотографировать жертв взрыва бомбы на рынке в багдадской больнице. Демонстрация силы имеет большее значение в Ираке.
“Ли-эш?” - спросил я у водителя, Баббы Тавука, продавца подержанных автомобилей со шрамом под глазом.
«Почему сунниты выступают против выборов?»
«Почему иракцы повернулись друг против друга?»
Во всех зданиях, мимо которых мы проезжали, не было фасадов. В комнатах были перевернуты столы и стулья. Были скваттеры, которые склеивали створки из листового металла, чтобы спать под ними. Ночь становилась холодной, и воздух сгущался от порошкообразного песка. Тридцать маленьких скваттерских костров в голых комнатах образовывали очертания повернувшейся назад собаки.
Иракские репортеры, с которыми я иногда обедал в Карраде, сказали, что сунниты недовольны большим количеством шиитов в новом правительстве. По словам репортеров, на большинство шиитов смотрят как на необразованных. Сунниты считают, что меньшая секта будет иметь большее право голоса, потому что их будет больше.
Для Тавука, продавца, бабника, нумеролога, ответ был более загадочным и дымным, как Багдад тысячу лет назад.
«Сильный человек может быть только один», - сказал Таук, держа горящую сигарету вертикально между большим и указательным пальцами.
+++
Я так и не закончил новостное видео. Оборудование сломалось во время полета на вертолете на следующий день вместе с счастливым куском полированного мрамора из одного из разрушенных дворцов персикового цвета Саддама Хусейна в Северных горах..
Жаль.
Собеседники были громкими. Слюна летела комками. Это было легко отредактировать.
Первая минута задала темп.
Я перерезал кадры магазина сквозь грязное зеленое зеркальное стекло; крупные планы владельца магазина на тираду; и корявый шлейф женщин в парандже, проходящий мимо окна.
Они были ромбовидными ниндзя, вздрагивая от камеры с сумками СПАСИБО СПАСИБО СПАСИБО СПАСИБО.
Многие из этих девушек были дикими. Это проявилось в их походке - плечи и бедра.
+++
Женщины в парадной одежде - это «ниндзя», по армейскому радио. Например, у нас есть тридцать ниндзя слева. Не знаю, если вы все любители азартных игр, но я ставлю на пояс смертника, по крайней мере, один или два, ах. Двойной на той толстой девчонке сзади. Она весит около пятидесяти фунтов голой.
+++
Мы проехали мимо проволочного барьера в захудалом районе рынка Хатин и последовали за бледным светом и вонью теплой рыбы к магазину. Три ламповых светильника освещали внутреннюю часть магазина флуоресцентным светом. В потолке были дыры, а на полках совсем немного: мешки с финиками, разбросанные батончики «Баунти», рис и несколько банок, покрытых мелкой иракской пылью. Покупатели шлепали вещи на полках, чтобы пыль сдулась. Когда они увидели цену, то покачали головой.
Я спросил продавца, за кого он будет голосовать на местных выборах.
Шаурма перевел мне его ответ: «Мне не нравится ни один из кандидатов. Я не хочу нести ответственность за то, что они делают».
Покупатели заметили, что я не араб.
В голосе лавочника звучала убежденность. Он был 300-фунтовым суннитом с лысой головой, постоянным хмурым взглядом и руками в бальных перчатках, которые шлепали по воздуху, когда он кричал: «У нас нет никаких услуг, ничего!»
Услуги - вода и электричество. У мужчины не было надежного электричества и чистой воды. У него были глубокие круги под глазами, и его одежда была нестиранной. Можно сказать, что он носил их каждый день. «В течение многих лет, - сказал он.
Толстое лицо лавочника напряглось. Он перекладывал перед собой теплые, завернутые в бумагу мясные блюда. Он что-то сказал шаурме по-арабски.
Зрачки Шаурмы расширились, и он ерзал больше, чем обычно. Мы собирали толпу.
Шаурма положил здоровую руку на плечо большого суннита.
«Не говори со мной так, как будто это моя вина», - сказала Шаурма на медленном, легком арабском языке, что противоречило выражению его лица. Шаурма и большой суннит теперь говорили очень близко.
Тавук говорил с остальными. - Колумбьяано, - сказал Таук, кивнув в мою сторону.
“Америки?” - спросил один.
“Лах хабебе, Амрики Джануб. Colooombiaano, Espani, то же самое, - сказал Таук, встретив мой взгляд.
«Маку Мушкала».
Вне сети я обычно был немым курдом. Сегодня я был колумбийцем. Таук не хотел представляться женщинам с курдом.
Из задней комнаты вышел еще один огромный парень с криком «Ла, ла, ла», указывая на мою видеокамеру.
“Ли-эш?” - спросил я.
Шаурма говорила быстро следующие 30 секунд. Его голова моталась из стороны в сторону, как у боксера. Его высокий американизированный арабский язык перекрывал их басовые споры и хлопки по рукам. Шаурма - иракка из Нью-Гемпшира. Он жилистый подросток, играющий на кларнете.
Другой парень продолжал указывать на камеру, стуча кулаком по прилавку.
“Так много денег, а они ничего не делают. Оглянитесь вокруг, нет света! Посмотри на тротуар!» - сказал Большой суннит с красным лицом.
Тротуара не было. Это была грязь, щебень и мусор.
Поврежденная правая рука Шаурмы тикала, потому что двое мужчин перешли улицу, чтобы поглазеть на нас, и один из них взял свой мобильный телефон.
Ни один иракец, имеющий дело с американцами, никому не доверяет. Мне сказали, что цена за голову любого жителя Запада начинается от 10 000 долларов. Американцы приносят намного больше.
Позади меня на полу валялся кусок железного уголка длиной с вытянутую руку.
Десять тысяч - это дом навсегда и гарем на неделю. Водопровод и потолочные вентиляторы, холодильник. Две женщины, три раза в день, очень молодые, очень хорошие.
Вид уголка наложился на пылающую букву «N» в моем мозгу. Все кричали по-арабски. Всегда был крик. Сначала это был крик, потом прицеливание и взвод, потом шлепок, потом удар ножом или выстрел в ногу, потом еще.
Я не видел, что было за прилавком.
Яростно указывая на обоих продавцов, Шаурма попыталась взять под контроль разговор.
Я до сих пор не знаю, когда показывать пальцем здесь неприлично. У меня жесткая борода. Я слишком много оглядываюсь. Таук сказал, что если я убью кого-нибудь на следующей неделе и об этом расскажут, у меня будет больше шансов в Багдаде.
Шаурма сейчас спорила, совершенно расстроенная: «Ты не хочешь голосовать за того, кто тебе нравится? Что вы хотите, чтобы еще один диктатор ограбил вас? Просто чтобы кого-то обвинить?»
Я знал, что это был последний вопрос, когда погас свет и гигантский холодильник, который шипел всю ночь - тот, на который я опирался - наконец-то отключился.
Тогда все взгляды и обвинения упали на меня:
“Хабебе, Шукрон, Enamorado los Irahckis. Шукрон! Футбол в Ираке kuley zien. Enamorado Футбол habebes. Lo siento, mi Arabi pocito. Ке Пенья! Шукрон! La gente de Coluuumbia кости shukron! Хаста пронто Садикис. Ми Садики ту. Ми Садики ту. Ми Садики ту. Ми Садики ту. Nosotros estamos садикис. Эстамос Германос. Zien, Los Irahquis kuley zien. Германос! Футбол! Любовь! Шукрон, шукрон, шукрон!»